И.Бродский Плюнуть, что ли, в Днипро, может, он вспять покатит, Поворот всех рек Вышел Бродский Иосиф на водный простор, Плюнул Бродский в Остёр — затупился Остёр. Плюнул Йосиф в Десну — разболелась Десна, Покатились назад Бузулук и Шексна. Басандайку на левую ногу надел И раздел до исподнего водораздел. Разгулялся по весям поэт-молодец: Повернул Кострому, Колыму, Керженец, Хатангу, Попиган, Анабар и Котуй, На три буквы послал непокорный Кухтуй. Разогнал Ангару, Индигирку и Мгу, Пнул ногою Неву — затопил Петербург. И в истерике Терек забился меж скал, Взад Чапаева выбросил бледный Урал, Поменялись местами Сунжа и Унжа И запахла местами Большая Какша. Только в Чёрную речку не плюнул поэт: Там дуэльный торчал из воды пистолет.
Иосиф Бродский «Большая элегия Джону Донну» Джон Донн уснул, уснуло всё вокруг. Уснули стены, пол, постель, картины, уснули стол, ковры, засовы, крюк, весь гардероб, буфет, свеча, гардины. …………………………………………………… Соседней крыши белый скат. Как скатерть её конёк. И весь квартал во сне. …………………………………………………… В подвалах кошки спят, торчат их уши. …………………………………………………… Звезда сверкает. Мышь идёт с повинной. …………………………………………………… Лисицы, волк. Залез медведь в постель. …………………………………………………… Все крепко спят: святые, дьявол, Бог. «Усни, себя не мучь!» Иосиф Бродский Тихо в лесу Настала ночь, уснул беспечный Бог, И все в округе стали спать безбожно: Со стулом — табуретка, потолок На пол упал, на противоположный. Сапог — с подстилкой, с койкой спит матрас, С тяжёлой гирей — маятник неспешный, Кувшин впотьмах терзает чей-то таз, Свеча стекает тихо на подсвечник. Утратив нюх, совок с буржуйкой спит. Повиснув на карнизах, спят гардины. Замок — с отмычкой, в булке нож сопит, И в мышеловку лезет мышь с повинной. В подвалах кошки, надрываясь, спят, С лисицей — волки, всадники — с конями, Архангел спит, трубой своей объят, Спит дьявол с разнополыми чертями. С гнездом — кукушка, стерляди в реке, Дубы — друг с другом, спят с платаном ели, И крыша тихо едет на коньке. Читатель: «Ах!» — уж с ним медведь в постели! В обнимку спит с мундиром аксельбант, С хореем — ямб, с портвейном — цинандали. Стихи уснули. Но не спит талант! И здравый смысл. Они не ночевали.
честно говоря пока ничего умного не придумал
без конфликта нет развития
антагонист — в голивудском блокбастере второй после героя, а бывает что и первый — смотря как массовое сознание зацепится, за Жеглова или за Шарапова?
тезис антитезис синтез — учит нас гегель
без антагониста нет синтеза — но и на каждый синтез найдётся свой антагонист во славу вечного движения
куда? по кругу, набирая обороты и выходя за
антагонист за пределами логики и всегда лицом к центру центрифуги куда влечёт эффект мнимого единства
сизифу не победить даже камня в почках — но боги усомняться в своей вечности и скажут нет эксперименту
Целую пальцы. Каждый ноготок
И каждый завиток неповторимый.
Я их перебираю, как игрок
Тасует карт колоду одержимо.
Мы, наконец, друг друга обрели,
Забыв про пережитые печали.
Целую пальцы нежные твои.
Они сегодня от ходьбы устали.
СРЕТЕНИЕ Я на земле не жил – квартировал, Страшился смерти, да и жить боялся, Казалось, я чего-то долго ждал, Но кажется, что, наконец, дождался. Оно пришло, как робкий ручеёк Вливает в реку тихое теченье: Вдруг всё существование моё И смысл приобрело, и завершенье. Кого не знаю, мне благодарить, Явилась ты, а прочее неважно. С тобой теперь совсем не страшно жить И умереть с тобой уже не страшно. Ты засыпаешь тихо на груди, Моя с небес слетевшая свобода. Нет, я не долго ждал твоей любви — Всего лишь сорок три коротких года. УТВЕРЖДЕНИЕ Пишу тебя, как книгу бытия, Читателям её не адресуя, И росписи на теле: «Ты – моя!!!» Скрепляю, как печатью, поцелуем. А вечером в концертном платье ты Стоишь одна перед послушным хором. Движенья, и строги, и просты, Прочерчивают в воздухе узоры. Логичны, как спряжения октав, Точны, как колебанья метронома — Так кисточкой искусный каллиграф Рисует иероглифов изломы. Стройна и грациозна. Как змея, Собой гипнотизируешь хористов, Но в каждом жесте росчерк: «Я – твоя!!!» Читаю на листе бумаги чистом. И, властно укрощая голоса, Кричат мне руки: «Я – твоя, любимый!» Они неудержимы, как гроза, Но я-то знаю, как они ранимы. Я знаю, как они напряжены И знаю, как они любвеобильны, Но я-то знаю, как они сильны, Но мы-то знаем, как они бессильны. Нет, никому на свете не узнать, Что в этот вечер ты была моею, Что утверждающую круглую печать Скрывает чёрный воротник на белой шее.
Иду с работы, дело к ночи. Сообразил без выкрутас, Что выбирая путь короче, Почти выигрываю час. В проулке мрак и нет подсветки. Крадусь во тьме, как кот в мешке. Как вдруг слетела птица с ветки И...долбанула по башке. "Ты что, пернатая паскуда, Нашла в моих-то волосах! Тебе что нет другого блюда В иных общественных местах? Ты видно жертва перестройки, Коль подвернувшийся субьект Тебе затмил харчи с помойки, Чтоб свой повысить интеллект. Эх, попадись ты мне! Теперь я Не упущу живой товар. Тебе я выдергаю перья За твой предательский удар". Пока грозил, а струйка крови Текла с виска за воротник. И я застыл, нахмурив брови. Через минуту вовсе сник. Но тут раскаркалась ворона: "Ты что домой-то не идешь!" "Та-а-к, расслабляет оборону И провоцирует балдеж". Но я давно словам не верю: "Меня живьем ты не возмешь! Я дам отпор любому зверю, И кабану, и птице тож". На этот раз кусочек сыру Господь вороне не послал. "Смотри, расстанешься с квартирой!" — Я напоследок прокричал. "Иди домой, — приплюснув веки, Ворона вновь произнесла, — Не все вы люди — человеки" . И в мрачном духе понесла. Но тут задумался я крепко — Совет-то добрый и простой. Ведь здесь не очередь за репкой. И я решил пойти домой. На лоб опять надвинул кепку. Напрасно я ее снимал. К виску пришпилил листик скрепкой, И вдоль дороги пошагал. Уже из дома поздно слышу, Во-о-н там, где был, истошный крик: "Ой, мама, бьют, пробили крышу! И хлещет кровь за воротник". "Ах ты торгашеская морда! Сейчас мы вскроем твой багаж. И по кавказской роже гордой Размажем женский макияж". Братва дралась самозабвенно, От всей торгашеской души. Не потому ли, что мгновенно Не поделили барыши. А там еще минут пятнадцать Накал конфликта нарастал. Потом те ринулись спасаться, Был для кого закончен бал. * * * Как был я так не дальновиден: Какую птицу обругал. А ведь итог был очевиден, Что я б в историю попал. Там, где сценарий близок к свалке Своим явлением не мозоль, А то потребность в катафалке Превысит проигрыша боль. В тревожной жизни пригодится И амулет на ремешке. В конце скажу: "Спасибо, птица, Что долбанула по башке".
Снова небо привычно-близкое,
Полоса, многократно накатанная,
Стюардессы, ряды пассажирские,
И еда, в целлофан запечатанная.
Обрываются связи привычные,
Телефоны, и-мейлы и форумы,
Только окна вокруг бойничные,
Да и те занавеской притворены.
Разговоры звучат иностранные,
Незнакомое, тесное общество.
Наконец-то оно, долгожданное
Независимое одиночество.
Ни страдания, ни прощания,
Не ищите меня, не обрящете.
О последнем моём желании
Не расскажут чёрные ящики.
Я вспоминаю юность, даль за далью,
Как, окружённый кронами берёз,
Одну из них, надрезав, целовал я,
Ни разу не целованный всерьёз.
Но дни пройдут, окончатся дороги
И, как берёзку юности своей,
Я буду пить своей любимой соки,
Припав губами меж её ветвей.
У изжоги ногти не стрижены,
А с похмелья мысли бесстыжие,
И во рту то, что кошки, естественно,
Да в глазах чёрно-красное месиво…
Клином клин плеснёт огнедышаще
Сквозь слезу по английски услышу: «Щет!»
Не настолько всё так зависимо
Сколь податлив на Бис! и Брависсимо!
Не, навряд ли это наследственное
Разве что немного, как следствие
Зарекался козёл в огород не лезть
Да и волку диета не песнь, а месть
Не дождаться с небес отпущения,
Я не верю судьбе... я вообще... не я.
Глупо наверно… Достаточно глупо писать письмо почти незнакомому человеку, да ещё и теша себя оправданием – просто так, помечтать. Просто так, захотелось поговорить. Нет, совершенно не надеясь на диалог, хотя… Наверняка не упущу возможность представить Вас себе, сидящей напротив, за пластиковым столиком с бокалом красного полусухого, в жаркий июньский день, где-нибудь на увитой плющом веранде тихого пригородного кафе. Солнечный свет, как и я, мы вместе прячем взгляды, где-то в сердечковых листочках плюща, делаем вид, что гоняемся за басовитым шмелём в поисках новых сиреневых и розовых колокольцев со сладким нектаром. Тонкий его запах плывёт в полуденном горячем воздухе, смешивается с запахомом Ваших духов. Никогда не разбирался в парфюме, но этот нежный шелест ароматов в воздухе смущает меня ещё больше, и я совсем не знаю, что говорить. Спасибо Вам за снисхождение, за первые слова: — Вот мы и встретились, — с мягкой улыбкой, с лёгким прищуром за тонкими очками. Шмель, буркнув что-то, удалился, лучик солнца подмигнул белым бликом на грани бокала в моей руке, невесть откуда взявшийся ветерок смахнул с меня напряжение, и я расслабился, улыбнулся в ответ: — И это здорово. Я очень рад, — чуть намекнув бокалом, слегка киваю и уже не прячу взгляд, уже разбавляю холодным вином своё глупое, почти юношеское, смущение… … а помните как тогда, ложась спать в прохладные простыни, закрывая глаза, глубоким вдохом включали эпилог прошедшего дня и, пробегая по впечатлениям его, не умели дождаться конца? Нет, не дожидались, сразу прыгали в завтра и мечтали всё исправить, переписать и переиграть – по-новому, ещё более красиво и весело, ещё ближе к великому детскому счастью. И утихала боль в разбитых коленках, зуд от укусов злосчастных комаров, и заусенец на безымянном пальце, неудачно выкушенный сегодня зубами, оттого кровоточащий и колючий… Так и сейчас, по прошествии буквально получаса, после нашей встречи на автобусной остановке, мы уже забыли о своих смущениях и неловкостях. Удивительно легко получилось убежать от банальных вопросов и фраз с помощью нелепого и смешного происшествия, случившегося прямо в двух шагах от нас. Вездесущие воробьи, которые нигде: ни в Париже, ни в Москве, да наверное и в далёком Рио, не отличаются друг от друга, они не поделили тиснутую со стола корочку хлеба, оставленную кем-то из посетителей. Передравшись прямо на лету, лихим виражом увернувшись от лица официанта, так напугали последнего, что он шарахнулся меж столиками, затопотал в потрясающем степе с примесью каких-то неимоверных балетных па. Удерживая равновесие и спасая закуски на подносе, каким-то образом умудрившись не опрокинуть лёгкий пластиковый столик и не осыпать закусками сидящую за ним парочку, словно великий Чарли Чаплин с его удивительной пластикой тела, застыл в неимоверной позе, зафиксировав поднос прямо перед глазами опешившего молодого человека. Буквально через пять секунд, все посетители кафе, с хохотом громко аплодировали ему за потрясный танец с подносом. Я крикнул: «Нам тоже такие салатики!» и все засмеялись ещё громче, бедный малый совсем засмущался, а Вы воскликнули «Браво!»… … Вы лазали по деревьям?! Да верю, верю! А помните?.. А помните старые вязы? Клёны? А у нас были вязы. Или ракиты, но это неважно. Эти старые, громадные ветвистые деревья сплетались в кроне своей в невероятные лабиринты. Можно было, если хватит смелости, переходить с ветки на ветку, придерживаясь за верхние. Лучше всего в кедах или полукедах. Помните те кеды? Ну, обычные такие, парусиновые, с резиновой подошвой? А девчонки были в сандаликах и высоко лезть боялись. А мы старались удивить их своей ловкостью и вытворяли там, в ветвях такие чудеса! Мы были Тарзанами! Вы же помните, как кричал Тарзан? Сейчас я… Хм… А мы украдкой спешили вниз, на землю, чтобы успеть заглянуть девчонкам под платьица. Простите… — Я Вас такой и представлял. Впрочем, лукавлю, Вы лучше, чем на фотографии. У Вас красивое начало улыбки. Ну вот, сорвался на комплимент. Впрочем, не жалею. — Когда я читаю Ваши вещи, я хмурю лоб и мну физиономию пальцами. Это от несомненного сопереживания. Иначе не получается. Не получается просто читать. Я даже голос Ваш слышу и представляю, как Вы печатаете текст. Пара слов и взгляд в теневой угол, с прищуром. С попыткой найти нужное продолжение мысли или намёк на паутинку в этом углу. Зная, что в этом доме не может быть паутины, вопреки уверенности она сейчас нужна чтобы, оттянув время на поход за влажным веником с кухни и обратно, по пути продумать концовку предложению… Но нет паутинки. Нет и паучка. И вот, Вы уже обещаете себе в следующую уборку оставить одного паучка в доме. Потому, что вспоминаете старую примету: спускающийся по нити паучок приносит хорошие новости или письмо от хорошего человека. Или уже встать и сходить в кладовку: может там спрятался где-нибудь, какой-нибудь осторожный паучок? Но вдруг слова сами складываются в предложение, и вьётся, вьётся нужная фраза с узелками – словами, словно паутинка в теневом уголочке. А у меня есть паучок. Он давно уже живёт между полочкой и стеной и всегда рядом, когда я за компьютером. Соавтор. Привет Вам от него. — Ах, да, у меня есть для Вас небольшой подарок… Вот. Это почтовый конверт. Он старый-престарый, аж 1965-го года выпуска. Я нашёл его у мамы в коробке со старыми фотографиями. Посмотрите на картинку. Правда, удивительное совпадение? Это фото Вашего города. Некрополь? Красиво… А мы оба любим прошлое. Да. Вы верите, что наши внутренние фильтры памяти не всегда совпадают с нашими желаниями? Казалось бы, нам было бы лучше, если всё плохое отсеивалось бы и не возвращалось. Увы. Наверное, прошлое тем и хорошо, что богато всяким. Даже склероз не делит его на хорошее и плохое. А помните? Ну, да, простите за склероз… Зря я о нём. Я тоже люблю черно-белое прошлое… Да, Вы правы, оно в двуцветии только на бумаге. А память уже всё исправляет лёгкой рукой, раскрашивая в те, почти забытые цвета, выцветшие на солнце чёлки и макушки, яркие веснушки-конопушки, тёмный загар с шелушнёй на плечах и эти полоски от лямочек сарафанчиков у девчонок, яркими мазками возвращает палитру летних одёжек и зелень. Всюду зелень! Картинки оживают и вот уже голоса… — Мама никогда не звала меня полным именем, данным ей же. Все её многочисленные ласковые суффиксы вгоняли меня в краску, а мальчишки подсмеивались и дразнились. А я злилась на маму. Но недолго. — Мамы все одинаковые. Моя и сейчас, по привычке, тянется к моим, давно несуществующим вихрам, и каждый раз удивляется: «Опять почти наголо постригся? Как новый русский?». Мама! Я ж седину так прячу. Но ей об этом не говорю. Только хочется поймать её руку, уткнуться в ладонь как в детстве… Нет, останавливаюсь вовремя, не давая ей лишнего повода для глаз на мокром месте. Я всегда боялся её слёз. — Я стараюсь не плакать при дочери. Боюсь сделать ей больно этим. Не всегда получается, но стараюсь, стараюсь. Мы говорим о слезах. О разном вкусе слёз в радости и в горе… Потом вдруг вспоминаем бородатый анекдот и смеёмся, словно впервые услышав его, не выдавая друг друга в банальности, с благодарностью навстречу, за смену темы. Мы ещё много о чём говорили бы, если бы не телефон, который оторвал меня от стола и вернул к действительности. Звонили с работы. Мне надо бежать. … а помните, как болтали по телефону под одеялом, испуганно прикрывая рот ладонью, когда увлекались и переходили на голос – не услышит ли мама… И обо всём, о чём днём не договорили, шёпотом, шёпотом. И это дарило тот скрыто желаемый эффект интима и близости, которая днём была просто невозможна. И там, под одеялом, остался кусочек счастья из прошлого… Боюсь, что не вернусь к этому письму, но Вы уж меня простите, пожалуйста. Всегда Ваш добрый друг.
Над Россией суверенной тучи чёрные сгустились, предвещая жуткий кризис экономики капризной. А под тучами на море в комфортабельной галере и с мигалкою на мачте, божий раб нахально реет, в окружении охраны, наплевав на шторм и ветер, держат курс к победе полной, над народом несмышленым.
Абрамович робко прячет тело рыхлое на яхте, у причала Альбиона. Там же рядышком у моря Березовский притаился в своём замке неприступном. Он лежит в постели мягкой и трясётся мелкой дрожью, с головой укрывшись пледом. Чуткий демон, он давно усталость слышит, и надеется, конечно, что уютная галера, как говно, болтаясь в волнах, обязательно утонет.
Ходорковский Миша стонет, стонет, мечется на шконке в душной камере тюремной. Между судьями и Мишей, чёрной молнии подобна тень раба наводит ужас на судью и прокуроров. Точно огненные змеи вылетают из галеры леденящие угрозы. Раб в отчаянье рыдает, дикой злобой он исходит на сидельцев непокорных. Он кричит, и судьи слышат ярость в этом хриплом крике. В этом крике жажда мести, зависть чёрная к талантам, чем господь его обидел.
Гром грохочет, в пене гнева стонут власти, с ветром споря, и порвать они готовы либералов непослушных. И ОМОН из волн выходит и дубинками встречает либералов несогласных. Вот Каспарова хватают, тащат демона в кутузку, наплевав на чемпионство и его былую славу. А Каспаров лишь смеётся, над рабами он смеётся и в бессилии рыдает, против лома нет приёма.
Глазунов Илюша срочно пишет новую картину, переплюнуть он мечтает тот шедевр непревзойденный, где окно и занавеска, а оценен в миллионы знатоками сладкой жизни.
Синим пламенем пылает конституция России. Все попытки демократов потушить пожар бесправья, власти быстро прерывают, ловят стойких либералов и в своей пучине гасят, как окурки в унитазе, нанося в кутузке тесной ощутимые побои. Ветер воет, гром грохочет, не спешит мужик креститься, он надеется, что скоро, зашумит другая буря, захлестнёт волной морскою ненавистную галеру, унесёт её подальше вместе с деспотом-рабом. Буря, скоро грянет буря!
|
i ♥
Леонид
|
09.07.09 10:31, изменен в 10:43
|
Нашему государству не позавидуешь, как только оно родимое не старается проявлять трогательную заботу о здоровье и безопасности своих граждан, а им всё по барабану. Населению положено любить своё государство, но желательно, чтобы эта любовь была взаимной. А у нас только государство отвлечётся, — народ тут же завернёт какую-нибудь поганку. Ну, нельзя наших людей оставлять без присмотра. А вдруг кое-где, кто-нибудь, когда-то? Например, преследуя самые благие намерения, Президент СССР решил бороться с пьянством. И по большевистски, одним росчерком пера, решил пьянство «взять и отменить», как тот злосчастный понедельник в легкомысленной песенке. Михаил Сергеевич долго пребывал на вершинах власти, что ни ума, ни здравого смысла ему не прибавило, поэтому свято верил, что стоит мудрой КПСС что-нибудь запретить, так оно тут же бесследно исчезает. Поэтому при советской власти не было проституции, наркомании, и даже секса в СССР, (как утверждала одна осведомлённая гражданка) — не было. Но этот номер с выпивкой у Генсека не прорезал, алкогольный плод на Руси испокон веков был сладок, а уж когда стал запретным, наши граждане окунулись в его дегустацию по самое темечко, и не нашлось здесь места гамлетовским раздумьям, типа: пить, — или не пить, народ без колебаний решил: «ПИТЬ!». Из истории России известно, что картошка впервые была завезена ещё при Петре Первом, но народ ещё долго отказывался употреблять в пищу диковинный заморский продукт. Зато наши ушлые предки быстро смикитили и нашли корнеплоду более достойное применение: научились из него гнать самогон. Но то был дремучий, малопродуктивный способ. Ну, ничего нет святого у народа, на каждое действие властей, у него всегда найдётся противодействие. Выпивающие граждане от этого запрета и не поморщились. На изыски способов массового производства запрещённого напитка были брошены лучшие умы российской инженерной мысли, и стали повсеместно возникать самогонные аппараты, работавшие по новейшим космическим технологиям. А неприхотливая часть населения, бомжеватой наружности, перебивалась незатейливыми спиртосодержащими жидкостями сомнительного происхождения, типа политуры и тошнотворного клея БФ-2; аптечная настойка боярышника в этих кругах слыла утончённым напитком, наподобие ликёра. Страну захлестнул алкогольный цунами невиданной силы. На этом эксперименте Советская власть закончилась, а синдром похмелья остался. К власти прошёл родимый батюшка Борис Николаевич, не понаслышке знакомый с тяготами трезвого образа жизни. По доброте душевной, он вернул трудящимся их любимые веселящие жидкости. Прилавки магазинов прогнулись под тяжестью напитков самой различной мощности. Своим гуманным поступком он, как асфальтовым катком закатал репутацию своего недавнего соперника, в политическое забвенье. Это был звёздный час первого Президента России. И ещё запомнился он нам тем, что за время его правления Россия лишилась почти всех своих врагов. Даже с традиционными заокеанскими агрессорами, стали дружить семьями. Жить стало невыносимо скучно. Но после его ухода, Россия с лихвой наверстала упущенное и снова оказалась в привычном окружении коварных противников, которые активно принялись изводить российский народ всеми способами, и в первую очередь отравленными продуктами питания: грузинским боржоми, польским мясом, молдавским вином, прибалтийскими шпротами и даже белорусским молоком. С происками забугорных диверсантов спецслужбы справились испытанным советским способом — не пущать! Но враг не дремлет, и мировая закулиса нам впендюрила «птичий грипп». Из-за кордона с воздушными массами стали запускать на нашу территорию птиц, заражённых опасным вирусом. Но, не на тех напали! Наша бдительная власть сразу раскусила, откуда дует ветер. У неё забота о здоровье своих граждан особенно обостряется в период выборов. Тут уж её не удержать. Непотопляемый народный депутат, который за русских и за бедных, неизменно придерживается общепризнанного принципа: — всё гениальное просто. Пока «товарищи ученые, доценты с кандидатами» искали вакцину для борьбы с надвигающейся из-за бугра напастью, Владимир Вольфович (не к ночи будет упомянут), предложил свой радикальный способ решения этой проблемы: на всех российских границах установить гаубицы и расстреливать перелётных птиц всех без исключения, как говорится, — из по воробьям из пушки. На загнивающем Западе веками топают по давно проторенной дорожке, ни творческой искры, ни размаха — тоска зелёная. То ли у нас — открылись необъятные просторы для полёта фантазии. За какие-то два десятилетия такой запас интеллекта накопили, что мама не горюй… Вот, например, буквально на днях, очередной щедрой порцией заботы о здоровье и безопасности российских водителей и пешеходов озаботился наш глава МЧС. Нет, речь не идёт об убитых дорогах, пьяных ментах, или пожарах богоугодных заведений. Это всё из области набившей оскомину повседневной бытовухи; здесь случилась новация. В свете очередного порыва заботы о благе народа, Сергей Кужугетович внёс свежею струю: в обязательном порядке, как в некоторых цивилизованных странах, — во все без исключения российские автомобили установить алкотестеры, — такие приборы, которые в полном смысле этого слова, на дух не переносят спиртного. Стоит аппарату унюхать запах недавнего вашего удовольствия, как он тут же отключает двигатель машины. Эту идею поспешил поддержать министр МВД, запамятовав, что это новшество лишит основного бизнеса его подопечных из службы дорожного правопорядка. Но наивный господин Шойгу явно недооценивает способности наших смышленых трудящихся, талантов которым не занимать. Ещё Достоевский предупреждал; дайте русскому мальчику карту звёздного неба, и он вернёт вам её исправленной. Раскодировать любые технические заморочки нашим умельцам, как два пальца об асфальт. Блоху подковывали, электрические счётчики научили мотать в обратную строну так, что государство ещё оказывалось в долгу, а тут какой-то алкотестер. Тоже мне, Бином Ньютона. Российские школьники с помощью обычного домашнего компьютера запросто потрошили самые крутые Швейцарские банки. За будущее такой страны можно быть спокойными. Хотя эта курочка ещё в гнезде, но ушлый народ уже начал запасаться противогазами. Кстати, министр не уточнил, ставить эту радость будут только в автомобили, или в трактора и комбайны за компанию? Стоит ли рисковать битвой за урожай? Ещё Козьма Прудков предупреждал, что усердие превозмогает рассудок. Генерал Шойгу оказался не одинок в своём рвении, осчастливить водителей. Открылся ещё один цирк-шапито, где классическое сальто-мортале продемонстрировал глава космического агентства господин Перминов, который оказался, озабочен очередным приступом благоденствия российским водилам. Он направил в правительство предложение — запретить ввоз в Россию автомобили, не оборудованные отечественной навигационной системой ГЛОНАСС (Глобальная навигационная спутниковая система), и призвал весь транспорт оснастить этой радостью. Прохляет ли очередная порция заботы благодетелей о безопасности граждан, не известно, но желание не пронести лакомый кусок мимо рта, лезет изо всех щелей. По известному закону Ломоносова-Лавуазье — материя не исчезает бесследно, то есть, если в одном месте что-то убудет, то в другом обязательно появится, . Поэтому, когда вышеуказанные приборы, опустошив карманы автовладельцев, в добровольно-принудительном порядке появятся в автомобилях, то согласно вышеупомянутому закону, бабло владельцев стальных коней перекочует на счета предприимчивых дельцов. Несколько лет назад, в приступе весеннего обострения, чиновниками был законодательно изменён список препаратов входящих в аптечный набор автомобилиста, куда включено приспособление для искусственного дыхания. С тех пор без медицинского образования за руль садиться рискованно, иначе как при несчастном случае можно воспользоваться этим прибором без соответствующих навыков? Прочитав эту исповедь, читатель с богатым воображением может себе представить картину маслом кисти выше указанных чиновников: какой-нибудь пенсионер, скажем Агдам Стаканыч житель хутора Верхние Говнюки, имеет для жизни всё необходимое: дойную козу, десяток кур и «Москвича», выпуска 50-х. И вот дед с помощью местного умельца, устанавливает на эту телегу, автомобилем которую можно считать с большой натяжкой, устанавливают эти мудреные приборы, стоимостью в разы дороже нескольких таких «Москвичей». Зато его старуху эта заморочка достала до самого сердца, — теперь дед не запьёт горькую и не заблудился на бескрайних просторах родной деревни. Глядя на эту картину, невольно охватывает гордость за материнскую заботу родной Отчизны о своих беспечных гражданах. Глядишь, лишний раз уделаем Запад, покажем ему кузькину мать, типа Евровидения, военного парада, или зимней Олимпиады в знойном городе Сочи. А теперь ещё и алкотестер с ГЛОНАССом, мол, не лыком шиты, едрёна вошь! «Фашизм в России не пройдёт, — успокоил демократическую общественность сатирик Григорий Горин и развил свою мысль — не пройдёт по той причине, по которой ни социализм ни прошёл, ни капитализм. Просто в России ничего не проходить», напоминает нам его друг Шендерович. Наша страна — загадка для всего остального мира: имея несметные богатства нефти, газа, руды, леса — мало чего производит сама. Освоила космос, овладела ядерной энергией, и при этом по всей стране безобразные дороги, отсталая медицина, недоступное жильё. Советская власть оправдывала эти парадоксы разрушительной войной с гитлеровской Германией. Но это очевидное враньё, побежденные Германия и Япония за считанные годы оклемались и вышли в лидеры по уровню жизни, экономике и остальным человеческим ценностям. А мы так и плетёмся, занимая лидирующие в мире позиции по коррупции, детской смертности, низкой рождаемости и количеству миллиардеров и заключённых на душу активно вымирающего населения. Шендерович писал: «Россияне, избирая нового Президента, с поразительным трепетом продолжают наедятся на то, что в одно чудесное утро у них под окном обнаружится английских газон и голландские коровы. И до сих пор обижаются, что этого до сих пор нет». В заключении, хочу напомнить отрывок из монолога Романа Карцева, написанного М.Жванецким лет двадцать назад, но актуально до сих пор: «У нас будет лучше. Здесь хуже, чем где угодно, но у нас будет лучше. Хотя слово «БУДЕТ» уже почернело от бесконечного употребления, но ещё сгодится, если ему придать прежний блеск, оно приобретёт новый смысл. Невзирая на то, что становится всё хуже и хуже, у нас будет лучше. Но опять не сегодня, опять завтра. Плановая рыночная экономика даст о себе знать. Даже специалисты, которые лучше других ЭТОГО НЕ ПОНИМАЮТ, не могут объяснить и молчат. Но у нас будет лучше, если конечно доживём, мы же часто не доживаем, тут же каждый второй… ».
Когда пролетарии совокуплялись,
Они гегемонами назвались.
Интеллигенция слыла говном,
Гегемон был сам под колпаком.
Мораль сего лишь говорит о том,
Что может каждый быть говном!
|
i ♥
Леонид
|
09.07.09 09:55, изменен в 10:05
|
Эта история началась в то время, которое в будущем историки нарекут эпоха больших похорон. СССР и КПСС ещё были живы, но находились уже в коматозной агонии. Именно в этот исторический период мой приятель Вадим, отслужив срочную службу, стал размышлять о выборе своего ремесла. После долгих колебаний, он отдал предпочтение экономическому институту. Нельзя сказать, чтобы его привлекала сфера советской плановой экономики, уже пребывавшей в безнадёжно удручающем состоянии, и ни каким боком не считавшейся тогда престижной. Скорее на этот выбор повлияли два заманчивых фактора: неприкрытое преимущество для абитуриентов мужского пола и подавляющее большинство студентов пола женского. На внешности Вадима природа не сэкономила, он напоминал молодого Василия Ланового, и вдобавок, при внешней привлекательности, обладал отменным чувством юмора. Вполне естественно, что девушки проявляли к Вадиму откровенный интерес и, как правило, бурно реагировали на его общепризнанное остроумие. Грех было парню не пользоваться такими козырями, и он не упускал возможностей вовлекать соучениц в интимную близость. За пол года до окончания учёбы у него случилась очередная интрижка с миленькой сокурсницей с редким именем Алина. Вадим долго присматривался к девице, щеголявшей по институту в неуместно откровенной мини юбочке, из-под которой опускались обольстительные конечности. Однако, в одной постели они оказалась не так скоро, как Вадим рассчитывал. Несколько месяцев упорного ухаживания не приносило желаемого результата. Это, не столь частое девичье целомудрие в половозрелом возрасте, только распаляло азарт охотника. Судьбоносное свидание состоялось в квартире Али, когда её родители пребывали в туристическом зарубежье. Впервые посетив дом подруги, Вадим обалдел от ослепительной роскоши. В подъезде была стерильная чистота, в просторном фойе — зимний сад с консьержкой сидящей, как за стеклом хрустального стакана, на сияющих стенках лифта ни единой царапины. Квартира была двухэтажная. Кухня со столовой были соединены арочным проходом, а на второй этаж вела мраморная лестница. После неизбежной трапезы с шампанским, молодые оказались в спальне. Парня слегка насторожила зримая осведомленность не характерная для неискушённой девушки: на прикроватной тумбочке присутствовало всё необходимое для интимного общения, вплоть до противозачаточного средства с пикантным рисунком на упаковке. Тогда выяснилось, что у Вадима уже был предшественник, который, понятное дело, буквально за неделю до свадьбы имел несчастье погибнуть при исполнении служебного долга. Вадим в душе усмехнулся лукавству милой лгуньи и посочувствовал бедноте её фантазии. Обладая богатым опытом тесного общения с девушками, он с поразительной закономерностью обнаруживал, что всегда оказывался вторым, причём первые, как правило, так же героически погибали накануне свадьбы. Их затянувшиеся отношения привели к неизбежному результату, который первой заметила Алинина мама, которая каким-то необъяснимым женским чутьём, обнаружила перемены у своей дочери и забила тревогу. Свадьбу поспешили сыграть до того, пока живот у невесты ещё не обозначился. Каким фантастическим способом отец Алины из рядового клерка государственного банка с небольшим окладом перевоплотился в преуспевающего финансиста-миллионера, — это отдельная история. Его стремительная карьера рванула ввысь, когда Горбачёв принял решение создать акционерные и частные банки. Для Вадима высокое положение тестя не являлось откровением, и по большому счёту сыграло решающую роль в его решении связать себя брачными узами с его дочерью. Свой предстоящий род деятельности он без колебаний доверил тестю и не ошибся. Тесть, будучи учредителем влиятельного банка, в бизнес-кругах имел красноречивое прозвище — Крокодил, из-за способности без видимых усилий проглатывать нерасторопных собратьев по бизнесу. Как и предполагал дальновидный зять, тесть обеспечил ему головокружительную карьеру и уже через пару лет Вадим возглавил один из филиалов своего оборотистого тестя. Всё стало соответствовать его статусу: роскошный особняк в престижном районе, окружённый высокой каменной стеной, по верху которой шла спиралью закрученная колючка. Поверх стены, словно сторожевые псы, расположились телекамеры. Японский джип с раскосыми фарами, напоминающими глаза изготовителей, просторный кабинет с молодой секретаршей во вместительной приёмной. Из-за этой секретарши все последующие неприятности в семье Вадима и начались. Следуя давней наклонности, Вадим без колебаний выбрал самый короткий путь к осуществлению заветной цели: что бы не отвлекаться на эти шалости где-то на стороне, он закрутил необременительную интрижку со своей секретаршей. Разумеется, жена была прекрасно осведомлена о предыдущей неслабой личной жизни Вадима и по одним только ей известным признакам заподозрила блуд. К тому времени продвинутая западная шпионская техника уже достигла наших дремучих окраин и Аля, наняв специалиста, тайно установила видеокамеры в кабинете супруга. Кадры, запечатлённые на плёнке, могли составить конкуренцию самыми изощрёнными фильмами «про это». Девица была немедленно уволена с солидными откупными, чтобы не вздумала болтать лишнего. На её место бдительная жена, наученная горьким опытом, сама отыскала новую секретаршу. Девушка оказалась гораздо привлекательнее предыдущей: высокий рост, пышные рыжие волосы и нежное, обложечной красоты лицо. Глядя на неё, Вадим думал: «Удивительная наша страна, за одну ночь с такой красоткой, какой-нибудь заокеанский толстосум, без колебаний отдаст свою любимую яхту. А у нас она согласна на нудную, конторскую работу за какие-то пятьсот баксов». Искупая грех, Вадим упорно избегал искушения снова закаруселить с этим соблазнительным имуществом, весь день находящимся рядом и насыщающую приёмную стойким ароматом дорогой парфюмерии. Но, не состоять в интимной близости со своей секретаршей, в кругах крутых бизнесменов, считалось положением противоестественным. Многие его коллеги нанимали молодых девиц, даже на должность личного водителя, успешно совмещая приятное с полезным. После того злополучного случая, семейная пара стала спать в разных комнатах, жена упорно отказывалась от супружеских обязанностей в воспитательных целях, объясняла это природной брезгливостью. Накануне дня своего дня рождения, Вадим совершил очередную попытку восстановить брачное единение но, в ответ на свой очередной порыв, встретил на лице жены выражение иронического недоумения: «Мол, дорогой, ты о чём?». Утром, не обнаружив дома ни жены, ни привычного подарка, он, не завтракая, отправился на работу, где был приятно удивлён, увидев в своём кабинете букет роскошных гладиолусов, подарочный набор армянского коньяка и со вкусом сервированный рабочий стол. Секретарша стояла у двери и смотрела на шефа тем откровенно заинтересованным взглядом, за которым легко угадываются бурные события. Впрочем, так и случилось. После короткого застолья, как и следовало ожидать, дальнейшее общение было перенесено в квартиру девушки. Перед тем, как завершить акцию совращения, она плотно приникла к его уху и горячими губами, прерывисто дыша, прошептала: «Милый, прими душ». Из ванной комнаты Вадим, вышел, обвязавшись махровым полотенцем и прямиком направился в спальню. Открыл дверь и застыл в изумлении. Перед ним стояла его законная супруга. Она презрительно скривила губы и с убийственным презрением произнесла: «С днём рождения, дорогой!». Занавес.
Когда нам хорошо жилось,
В какие-то века?
Когда нам всё моглось
И не было Чэ-Ка.
Когда пещерный житель
С семьёю проживал,
Любил свою обитель,
Траву вокруг щипал.
Катался он на ветке
Весь день и до ночи.
Без штанов к соседке,
От сердца имел ключи.
Никто ,ничего не боялся,
Не провозглашали идей :
Пролетарий не совокуплялся!
Детей не пугал Бармалей.
Идёт война ,наган ,винтовка.
Нужна военная сноровка.
От сабель головы летят.
Летят ,как арбузы подряд.
Убили бедного царя,
Убили,и конечно зря.
Но неповинное дитя?
Вам непременно отомстят!
И у отца такой наган!
Гордился им я — мальчуган.
Быть может из него царя
Убили,но конечно зря.
Оркестры реквием звенят.
Но память зла не остывает.
Наган тот вскоре и меня
Убил
Бывает.
Все беды на Земле с России.
Пол-века мертвецки спал самурай. И вдруг забытое вспомнил намедни — Квантунский натиск с криком "банзай" И другие имперские бредни. Господа хабомаи, успокойтесь уже, Россия не та, что была ранее. Вам не светит пьяное протеже В международном противостоянии. Прокололся микадо, теперь отстань! Не буди с того света чертей и бесов. И северных территорий не шикотань В формате захватнических интерeсов. Уйми парламент, расплывшийся в ширь, Зуд по итогам послевоенной истории. И тему эту в психозе не кунаширь, Раскупоривая штопором мораторий. Вокруг Фудзиямы не тесно кажись, Там простор до небес для японцев. Есть, где строить не вширь, а ввысь Империю Восходящего солнца.
Было жарко, как на экваторе.
В центре Вегаса на эскалаторе
Целовались мужчина и женщина,
Будто были сегодня обвенчаны.
Не подросток с вчерашнею девушкой —
Целовались бабушка с дедушкой.
Сильно, жадно, почти что грубо,
Безрассудно, наперегонки
Заплетались распухшие губы
И заглатывались языки.
Отдавались на волю рефлексам,
Героина и водки пьяней,
Освежённые утренним сексом,
Возбуждённые до ногтей.
Пили соки любовные вволю,
Упиваясь неистово-ласково,
Как пустыня иссохшая после
Сорокапятилетней засухи.
Он любил девятнадцатилетним её —
Свет в окошке и зарево утреннее.
Они были невинны и девственны,
А сегодня они — целомудренны.
Это было всегда, как видение:
Чистый образ, дыхание лёгкое,
Воплощение чистого гения,
Незабытое и непоблёклое.
Он попутными легковушками
И пешком от ближайшей станции,
Но всегда добирался до Пушкинской
И стоял перед домом, тринадцатым.
Отмечая без пропуска, каждый
День рожденья, тринадцатый дважды.
Жёны, дети, мужья и внуки —
Ординарная, в общем, механика…
Только вдруг, после долгой разлуки
Он нашёл её на «Одноклассниках».
И теперь, как пришельцы нездешние,
Как простые, но всё же — бессмертные,
Целовались бабушка с дедушкой
Девятнадцатилетние.
Муха села на Барака. Жди беды, возникнет драка. А Барак был не дурак, С детства помнил — муха враг. Выследил знакомого С детства насекомого. И убил, не покалечил. Тем надежно обеспечил Тихо, без истерики Величие Америки.
|
|
Главная страница клуба
Кто мы такие?
Участники (15)
Лучшие сообщения
Кандидаты
Наши гости
Аукцион
|
